В 2000-х я часто работал в предвыборных кампаниях, и моя идиосинкразия усилилась многократно. Столько подтасовок и наглого жульничества (и от власти, и от «простого электората») до тех пор я не видел никогда. Но и тогда не предполагал, что, оказавшись за решеткой, мне все-таки придется «отдавать должок».

            …После оглашения приговора (объ.бона на острожном сленге; очень меткое и выразительное словечко) меня закрыли в Пресненском централе (СИЗО №3 УФСИН России по г. Москве). Место историческое, намоленное – бывшая сталинская пересыльная тюрьма. Ну, сижу себе и сижу. Жду рассмотрения кассационной жалобы, поданной адвокатом.

В успех я не верил ни на секунду – учитывая клешневую хватку доморощенных судей, которые, если вцепятся в кого, то вряд ли отпустят, а также личность «терпилы» – банкира со связями, обложившего меня отовсюду без возможности оправдаться. Зато, пока кассация неторопливо ходит по инстанциям, в колонию тебя не отправляют, и можно сидеть поближе к дому.

Вообще, следственный изолятор – что-то наподобие чистилища, откуда малое количество арестантов, которым повезло, попадает после отмены приговора в рай (на волю), а большинство невезучих – по этапу в ад (в другие славные учреждения пенитенциарной системы – для отбытия назначенного срока).

            По факту сидельцы СИЗО – неполноценные зэки. Чего-то тебя успели лишить до вступления объ.бона в законную силу (например, свободы передвижения), а чего-то – нет. В частности, оставили избирательные права. Правда, основательно их изуродовали, превратив в безоговорочную обязанность.

            …Где-то за месяц до переизбрания президента РФ, в 2018 году, к нам в хату (камеру) стал наведываться коротышка-калмык в лейтенантских погонах. С лязгом открывает кормяк (отверстие в двери) со стороны продола (коридора), просовывает подслеповатую мордочку и осведомляется, намерены ли мы голосовать.

Мы (двое из четверых) отказываемся под роспись. Азиат, погромыхав ключами, уныло исчезает. Спустя неделю, вторую, третью – появляется опять. Все вынюхивает, не передумали ли мы.

Нет, не передумали. Точнее, наивно полагали, что не передумаем. Ибо, буквально накануне «судьбоносного события в жизни страны», меня и моего сокамерника, без всяких объяснений, пупкари (надзиратели) вывели из хаты и поместили в бокс (пустое помещение для передержки зэков).  

Кроме нас, в боксе находились остальные «отказники» из 4-го корпуса, и мы сразу поняли, что к чему. Гадали лишь, кто к нам пожалует для финальных уговоров. Склонялись к версии, что придет инспектор отдела режима и надзора. Но пришел Паук, чего мы, признаться, совсем не ожидали. 

            Нет, не мохнатое членистоногое ввалилось к нам, перебирая коленчатыми лапами. Игорь по кличке Паук, осужденный за вымогательство и похищение человека, был в то время положенцем централа – неформальным начальником СИЗО, поставленным от воров. Мы о нем слышали, но увидели впервые.

            Сопровождал полурусского по внешности Паука потасканный армянин Сократ (с нулем интеллекта в выражении лица) – т. н. «бродяга» (следующий по значимости – после «вора» – статус в криминальной иерархии; при положенце выполняет функции советника). Видимо, для солидности делегации. Какой уважающий себя «авторитет» передвигается без свиты?

            Паук скороговоркой произнес заготовленную речь, с которой он перемещался из корпуса в корпус. Суть ее сводилась к тому, что «люди» (блатные) договорились с «мусорами» (сотрудниками ФСИН) о неких послаблениях для арестантов (читай: для блатных). В том случае, если все заключенные, как один, проголосуют.

            «Вы можете поставить крестик против любой фамилии, а можете к е..ням испортить бюллетень, порвать. Это никого не касается. Главное – отметиться», – с цинично-вежливой настойчивостью вещал Паук, перекрасившийся, вопреки «понятиям», в записного пропагандиста.

Ощерился он только раз, на мужичка с всклокоченной бородой и бегающими глазами, осмелившегося диссонировать «проявлению арестантской солидарности»: «мы знаем, в какой хате ты сидишь, ночью жди гостей». И все недоразумения мгновенно улетучились.    

            Мы не были испуганы. Мы были обескуражены, впервые так близко столкнувшись с тем, что власть ради своекорыстных интересов (удержаться в кресле подольше) готова чуть ли не плясать в обнимку с матерыми преступниками. Такой вот, сука, получился оглушительный «день тишины».

В целом, трепетный союз бандитов и правителей для меня новостью не был. Весной 2007 года в Сыктывкаре участников нашей PR-группы официально, по региональному ТВ, объявили в розыск за денежную награду.

Я курировал «нелегальную» часть кампании кандидата в депутаты законодательного собрания. Она велась подпольно по той причине, что открыто выступать против «ЕР», обнародовать факты о коррупции в ее республиканской верхушке кандидат опасался. На него, по указанию губернатора, завели сфабрикованное уголовное дело.

Накачанные «быки», вооруженные битами, угрожали на улицах агитаторам-студентам, пытаясь вычислить «заказчиков чернухи». А на всех дорожных постах гаишники незаконно обыскивали грузовые автомобили, начиная от обшарпанных «Газелей», на предмет обнаружения «продукции черного пиара». (Кстати, тогдашний лидер Коми Владимир Торлопов, санкционировавший весь этот произвол, позднее, проворовавшись, и сам очутился за колючей проволокой).

Знал я и о том, как принуждают бюджетников «правильно» голосовать, как давят на членов избиркомов в целях фальсификации итогов, как науськивают сотрудников спецслужб на «заезжих пиарщиков», разоблачающих местные политические реалии. И про иные грязные методы, позволяющие одним и тем же надоевшим князькам невыносимо долго оставаться на плаву.  

Теперь узнал и про двойное, криминально-полицейское давление на заключенных. Причем, его никак не спишешь на чье-то самодурство. Негласный приказ обеспечить 100%-ю явку (именно явку, а дальше «нарисуем, что хотим») в столь специфических локациях может исходить, как минимум, от руководства ФСИН. Цепочку выше – проследите сами…    

…Поразмыслив, я прекратил фрондировать понапрасну. Наутро побрел, под конвоем, на избирательный участок, оборудованный в кабинете этажом ниже, где распоряжался хмурый полковник, окруженный советского формата некрасивыми тетками (не удивлюсь, завучами близлежащих школ), напустившими на себя брезгливо-отстраненный вид (будто встретились с людоедами). И, типа, проголосовал.

Впереди, в лагере, меня ожидали более значимые поводы для сопротивления. Я не подчинился блатным, когда они вымогали у меня деньги (ошалев от имени моего терпилы-миллиардера); отбиться от них помогли новые друзья (не русские – кавказцы), которым до того понравилось мое упорство, что они были готовы за меня драться. Не подчинился администрации ИК, открестившись от унизительного, рабского труда на грошовой швейке.

Вопрос выживания в чуждой, агрессивной, токсичной среде был для меня намного важнее «выборов», плачевный итог которых не меняется на протяжении десятилетий. Чем и воспользовались власти, с помощью уголовников навязав мне безальтернативное «право выбирать».    

Афанасий ГЛЕБОВ,

сентябрь 2026 г.

Источник