Сидели за новомодными столиками, напоминающими парты, и Свиридов, единственный живой гений здесь, как вызванный второгодник, медленно поднимается во весь свой роскошный рост, поправляет на породистом носу тяжелые черепаховые очки и глухо, смущенно, как старик с запечного угла, говорит:  

– Все, что сейчас происходит, я видел во времена нэпа. Музыка, которую приносят из кухни и подают между водкой и селедкой, музыканты на содержании, культура в услужении у копейки – и, в общем-то, вы знаете, чем это кончилось: тридцать седьмым годом.

И медленно, заржавленно, почти виновато сел. В зале воцарилась тишина. В тишине добродушно засмеялся один человек – Михаил Сергеевич. Интеллигенция...

...Последняя встреча с Максимовым – в Париже. Сергей, к тому времени рядовой издатель, отставной козы барабанщик, слетевший со всех высот и постов, прет по улице на плече картонную коробку с книгами. Следом, то в одной руке, то в другой попеременно, поскольку шпагат больно врезается в ладонь (в розницу человеческий интеллект тяжелее, чем оптом), тащит такую же коробку по парижским улицам его друг и коллега.

Возглавляет их крошечную грузовую колонну Владимир Емельянович Максимов. Ни на плечах, ни в руках никакого груза у него нет. В легком светлом плаще, в очках и в сереньком, в мелкую клеточку, кепи, настолько маленьком, что оно производит впечатление пуговки на массивной голове писателя. Это и есть единственный груз, который величаво несет сквозь Париж Емельяныч.

Имеется в виду, разумеется, не кепка. Голова. Крупная, с круто срезанным затылком, какие называют офицерскими, и с серовато-седыми, остаточно завивающимися (в молодости был курчавым) прядями. Кепка им не мешает – пряди вольно выскальзывают из-под нее и шевелятся, перебираемые текучим и солнечным, теплым, поздней-поздней осени, парижским воздухом.

Емельяныч шествует со слегка откинутой назад, чтоб легче нести, головой, выставив крупный, как бы принюхивающийся к истончающейся осени нос, молча, строго и абсолютно прямо, не боясь столкновений и уличных неожиданностей.

Неожиданностей нет: перед ним расступаются, и Сергей с напарником и с их негабаритным грузом попадают в фарватер уважительной пустоты, струящейся за ним. Нет, его тут, на рю Лористон, в районе Триумфальной арки никто, конечно, не узнает. Просто невозможно не дать дорогу человеку, несущему голову, как собственноручно добытую корону, – хоть и с пуговкой, пушком на макушке.

Выразительный, замкнутый, с тяжелыми и плотно сжатыми челюстями, профиль Максимова плывет инкогнито на уровне нулевых этажей и волшебно, экранами, светящихся витрин Парижа – и это одно из его последних пеших путешествий. Скоро они совместятся: смертный профиль вечного изгнанника и бессмертный профиль вечной Мекки всех изгнанников мира.

Хорошо, что в Париже мало кто смотрит себе под ноги.

Сергей же вынужден смотреть вниз, к чему его понуждает чертов ящик, лишь отчасти влекомый на плече, а в основном – на загривке. И взор его сосредоточен преимущественно на неспешно передвигающихся пятках Емельяныча.

В какой-то миг Сергея пронзает тревога и жалость. Замечает, что правая пятка пришлепывает. Как бы не опускается за туфлей, не поспевает за нею, и туфля, оказываясь на асфальте раньше пятки, снизу ее подшлепывает. Словно нога стала деревенеть, и туфля стремится с нее соскочить.

Если человека сбила машина, и у него соскочили туфли, он уже не жилец. Обувь соскальзывает (даже сапоги) от смертных судорог, пробегающих по ногам. Походка у Емельяныча была с пороком. Пришлепывал, как шепелявые пришепетывают. Правая туфля просилась на волю. Слышала судороги.

Этого еще никто не замечал. Возможно, он и сам не подозревал о своей особенности. Объемный и бесценный груз (голова) на высоте 168-ми сантиметров был несом без единой погрешности.

Шея у Максимова забинтована: тогда ему казалось, что у него болит горло. На самом деле болел позвоночный столб – отсюда и шлепанье пятками. Боли, как потом выяснилось, были страшные, просто он молча терпел их. Накануне, смущаясь, спрашивал у Сергея, не может ли тот поинтересоваться «таблеткой Политбюро», – это ж как надо было допечь Максимова, чтобы он обратился с такой просьбой!

Сергей поинтересовался у бывшего члена п/б академика Вадима Медведева, с которым издавна дружил. Академик пожал плечами:

– Ты знаешь, я ее ни разу не видал. По-моему, это шарлатанство.

Сергей передал слова Медведева при встрече Максимову. Максимов промолчал. У него две молоденькие дочери, родившиеся в Париже, одна еще школьница. Ясно, что боялся не за себя – за них...

Сергей тащил ящик с книгами, не выпуская из виду шаркающую, стариковскую, старше самого Максимова, пятку в темном носке. «Но примешь ты смерть от коня своего...». В душе все запеклось: увидимся ли еще хоть раз?

После 91-го интерес Максимова к Сергею не пропал. Напротив, дружба стала еще сердечнее. Сергей ведь тоже стал изгнанником, правда, в своей стране. В этом теперь они были на равных: Максимов в Париже, сквозь который он нес сейчас свой чуждый и скорбный профиль, и Сергей в Москве.

Спустились в метро, приехали на бульвар Сен-Мишель. Максимов привел их в русский книжный магазин «ИМКА-Пресс». Видно было, что со Струве, сосредоточенным исключительно на Солженицыне, у Максимова не самые лучшие отношения.

Сергей с коллегой стали показывать сотруднику и совладельцу, как потом выяснилось, магазина образцы своих книг, привезенные из Москвы. Емельяныч, сухо поздоровавшись с ним, демонстративно отошел в сторону и погрузился в развал. Умел держать паузу.

Квартирка на Лористоне была скромной. Из прихожей, в которой двоим не разминуться, сразу попадаешь в небольшой кабинет, из которого Емельяныч умудрился сделать приемную госсекретаря приличного государства. Или госсекретаря в изгнании.

В кабинете как бы проведена незримая черта. На одной половине, на некоем возвышении, ореховый старинный столик под зеленым сукном. В резном старинном кресле восседает писатель в белоснежной рубахе, галстуке и в домашних тапочках на скрещенных ногах – под скорее будуарным, нежели письменным, столом. Перед столом, сбоку, стул с кожаным сиденьем. Для посетителя.

Максимов садился за свой столик и не беседовал – вел прием. Тихим, ровным, докторским голосом. На что жалуетесь? Чем страдаете?

На второй половине кабинета терпеливо, шепотом переговариваясь, ждали приема страждущие. Сергей встречал среди них и чиновников, и банкиров, и академиков. Реже всего писателей: предпочитают, видимо, самолечение.

Вспомнил, где видел и этот стол, и скрещенные ноги в тапочках. В Сенегале. В городе Сент-Луисе, на берегу грандиозной, величаво-медлительной, потому что катит не воду, а жидкую (и, наверное, приторно сладкую) халву одноименной реки Сенегал. Сергея, как почетного пленника, ввели в кабинет губернатора провинции.

Первое, что он увидел, были скрещенные тапочки под резным колониальным столиком. На босу ногу. Над ними – штанины цвета хаки, еще выше, над столом, возвышался генерал, тоже в хаки, с огромными звездами на погонах, в зеленом галстуке с брошью и с лицом, напоминающим драгоценную брошь, из остывающей, хотя и переливчато потеющей, магмы.

Оденьте русскую непроглядную ночь в генеральский мундир, и получите искомый образ.

А возможно, и маршал: по периметру, прямо на глиняном полу, поскольку стульев не было, сидели в национальных хламидах полуголые люди, и некоторые – черными, птичьими головами на длинных и выгнутых, аж позвонки вспучились, шеях – в пол. Ниц!

И худые, костлявые, музыкально-птеродактильные пальцы распростерты, как будто к тапкам хотят благоговейно дотянуться…

Maximoff тоже принимал, как генерал-губернатор Парижа. Правда, на столе у сенегальского губернатора даже чернильницы не было – не царское дело? А стол вполне мог быть близнецом: Сенегал – одна из последних потерянных Парижем колоний во франкофонной Африке.

Генерал-губернатор русской колонии на чужбине. Завоеванный завоеватель.

Потом добирались обратно, и Сергей опять, искоса и незаметно, поглядывал с тревогой вниз. Там же, в квартирке на рю Лористон, был обильный ужин для крошечной делегации с традиционным эксклюзивным блюдом – малосольным лососем, приготовленным накануне хозяйкой, женой писателя, моложавой и строго подобранной Татьяной Викторовной.

Ели, пили, произносили тосты. Максимов сидел за общим столом, но как бы на отлете, в тени, не пил совершенно, с нелепым бинтом на горле и молча, нежно, издалека поглядывал, не вслушиваясь в болтовню, на них.

Зиму он пережил. Ранней весною Максимов умер.

...Виделся ли Набоков с Солженицыным? Нет. А вот Максимова знаменитый отшельник однажды к себе пригласил. Позвонил из кукольного городка в Швейцарии, где все последние годы жил в одном номере гостиницы, и позвал на обед. Будто речь шла о том, чтобы перейти с рю Лористон на рю Дарю.

Назавтра Максимовы снялись, ехали ночь на поезде. Примчались, нашли гостиницу, вошли во двор. На многолетнем излюбленном месте, в излюбленном шезлонге, подставив солнцу утконосое, исхудало холеное лицо, сидит, с закрытыми глазами, одинокий, громоздкий старик. Поздоровались.

– Я вас ждал, – сказал, не раскрывая глаз, престарелый изгнанник, – проходите, пожалуйста. Обедаем тогда-то и за таким-то столиком.

Помолчали. Потом пообедали – практически молча. И уехали. Через пару месяцев Набокова не стало.

Писатель не может быть идентифицирован ни с какой властью, даже самой распрекрасной. Потому что любая власть нацелена на осуществление верховенства общественного, коллективного над личным. Писатель же, если настоящий, а не бутафорский, культивирует в личности – личность. Индивидуальность. Индивидуализм.

–  Я поздно понял, что в 70-х-80-х нас использовали, – необычно жестко и горько сказал Сергею в одной из последних бесед Максимов.

– Кто? – спросил Сергей, стесняясь уточнить «кого?».

– Те, кому Союз был поперек горла.

Видимо, сам он в 90-х и пытался компенсировать это искусное международное «использование». В 90-х им владела еще одна мысль, почти страсть! – разрушительная для любых властей: на каждом углу заявлял, что мир погибнет от перепроизводства, от того, что запрограммирован барышниками исключительно на потребительство.

Да, они вечные антагонисты: Власть и Художник. Художника можно брать с собой на охоту, усаживать с собой за стол, он будет вам благодарно заглядывать в глаза и говорить отточенные комплименты. Но когда он садится в одиночестве за собственный стол, пенек, треногу, колониальную антикварную штучку или будуарный, туалетный столик, тогда – имейте мужество ждать неожиданностей.

Во время работы в ЦК партии начальником у Сергея был Александр Дегтярев – 1-й заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК. Сергей был его заместителем. В ЦК появились в один день. Дегтярев пришел с должности секретаря Ленинградского обкома партии, Сергей – из заместителей председателя Гостелерадио.

Встретились в кабинете у Дегтярева, поздоровались. Сергей не знал, что Дегтярев, как и Ломоносов, родом с Ледовитого океана – хотя с другого, не архангельского, а магаданского пляжа. Но обратил внимание: рукопожатие у парня, практически его ровесника, на год-два старше, плотное и теплое.

– Как будем обращаться друг к другу? – спросил Сергей.

– Я – Александр, – ответил Дегтярев.

– Ну, тогда я – Сергей.

Они подружились. (В скобках надо заметить, что иногда отчество выразительнее и красноречивее имен и фамилий, так вот: отчество Дегтярева – Якимович).

Дегтярев – питомец Ленинградского университета, историк, доктор наук, специалист по… нет, не партстроительству, а по крестьянскому вопросу в России XVII (!) века. Никогда не работал в комсомоле, а сразу, по чьей-то руководящей славянофильской прихоти, попал на работу в партию.

Если и была в ЦК русская партия, то самым просвещенным и основательным, без истерии и холуяжа, ее представителем являлся, несомненно, Александр Дегтярев. Кряжистый, борцовской стати, с лермонтовскими печальными глазами и несокрушимым ироничным спокойствием.

В августе 91-го он выходил из ЦК последним, с папкой официальных бумаг (в том числе и Серегину партийную учетную карточку прихватил с собой). На вопрос юного революционера, руководившего на выходе не менее юными автоматчиками (мы-то думаем, что на службе у власти люди, а на самом деле – автоматы), где его документы, ответил:

–  Со мной.

Неизвестно, как революционер, но автоматчики, видимо, узнали его: пропустили без проволочек.

Сергей подружился с ним в хорошие, утренние дни своей и его жизни. Но, как ни странно, и с наступлением для обоих черных дней дружба не распалась, как часто бывает, а окрепла.

Дегтяреву принадлежала блестящая идея, связанная с Максимовым.

– Слушай, – сказал ему однажды Сергей. – Ставлю тебя в известность, что завтра обедаю с Максимовым. Предлагаю тебе присоединиться...

Время было такое, что за обед с Максимовым с работы уже б не выгнали – ставить в известность начальство вовсе не обязательно. Но Сергею хотелось представить Максимову ЦК в новом, непривычном для того облике, в лице его, ЦК, меньшинства. Хотел познакомить западника, тогда еще западника Максимова с учеником и младшим другом Льва Николаевича Гумилева.

– А где вы обедаете?

– Пока не определились. Прошлый раз приглашал его в «Прагу»...

Дегтярев, подумав, предложил свой вариант: принять Максимова официально – он имел на то право и небольшую представительскую статью – в «Октябрьской». Тогда это была роскошная цековская гостиница на улице Димитрова – сейчас она называется «Президент-Отель».

Собственно, цековской ее можно было назвать с оговоркой. Строилась гостиница во времена Брежнева для первых секретарей, приезжающих в Москву на пленумы, съезды и т. д. А закончилось строительство при Андропове.

Руководство Управления делами ЦК пригласило Юрия Владимировича осмотреть «объект». Андропов ходил по холеным – по тем временам – мраморным интерьерам в глубокой и молчаливой задумчивости. Управленцы застенчиво скользили по пятам. Вышли змеевиком из парадного. Андропов, прежде чем сесть в «ЗИЛ», приостановился, бросил через плечо:

– Советским коммунистам здесь жить не пристало.

Управделами Павлов, долгожитель ЦК, многолетний любимец Брежнева, с выправкой министра двора его величества графа Фридерикса (только без его великолепных усов), напрягся в почтительном недоумении.

– Пускай живут несоветские, – добавил угрюмо Андропов.

Так в «Октябрьской» поселились гости ЦК – несоветские, некоторые из них впоследствии стали антисоветскими. Первые секретари начали робко въезжать сюда лишь при Черненко.

Дегтярев, пользуясь положением, заказал банкетный зал. Максимов явился на банкет в бабочке. Букет стоял на крахмальной скатерти. Официанты появлялись и, оставляя на столе аппетитные следы своего мимолетного пребывания, бесшумно исчезали: банкетный зал в полном распоряжении троих.

Максимов, судя по всему, был доволен. ЦК КПСС, выславший его когда-то из страны, давал ему прием – под председательством кандидата в члены ЦК. Причем, догадывался Максимов, на казенный счет.

Дегтярев и Максимов нашли общий язык...

Георгий ПРЯХИН